51 повтор — это не 51 доказательство.
Один врач, четырнадцать человек и 51 повтор одной и той же фразы
Представьте врача. Его обвиняют в членстве в террористической организации. В изложении событий, положенном в основу этой статьи, главной опорой обвинительного заключения является запись HTS его телефона (детализация телефонных соединений). Согласно записи, в телефоне врача имеются данные о разговорах с четырнадцатью лицами, в отношении которых ведётся расследование.
В своих показаниях врач говорит, что со времён обязательной службы он давал пациентам номер своего мобильного телефона, и пациенты ему звонили. Ему ежедневно звонят десятки людей. Эти четырнадцать человек — среди тысяч звонивших.
Запись HTS не показывает содержания разговоров; она содержит данные о том, когда, в каком направлении и как долго осуществлялась связь между телефонами. Обвинительное заключение же называет этих лиц, в отношении которых, как сообщается, нет обвинительного приговора, «членами организации» и говорит следующее:
«Нахождение подсудимого на связи с большим числом членов организации противоречит обычному ходу жизни.»
В этом предложении друг на друга наложены два допущения. Сначала виновность звонивших принимается как установленная. Затем эта предполагаемая виновность переносится на разговаривавшего с ними врача. Конкретное поведение, вменяемое врачу в изложенном случае, — это ответ на телефонные звонки. Для врача, который даёт свой номер всем, получать много звонков — не необычное, а самое обычное дело.
Возражение здесь не в том, что связи с лицами, в отношении которых нет обвинительного приговора, нельзя исследовать. Разумеется, можно. Возражение направлено на то, что возможность, которую необходимо исследовать, заранее используется как установленный факт, а затем вменяется в вину другому человеку. Более того, даже если виновность звонивших установлена приговором, виновность врача из этого автоматически не следует. Принцип личной ответственности, закреплённый в статье 38 Конституции и статье 20 Уголовного кодекса Турции (Türk Ceza Kanunu, TCK), препятствует именно такому автоматическому переходу. [1]
Уголовная ответственность не заразна. Вина другого не переходит по телефонной линии на собеседника.
Согласно изложенному, в обвинительном заключении, в котором фигурирует и врач, выражение «противоречит обычному ходу жизни» было использовано ровно 51 раз — в отношении разных лиц и совершенно разных событий. Центральное утверждение критики состоит в том, что этими повторами закрываются пробелы, которые должны объясняться конкретными доказательствами.
Использование выражения 51 раз само по себе не свидетельствует о незаконности. Однако если при каждом использовании не может быть показан отдельный факт, отдельная оценка и связь, присущая конкретному лицу, повтор начинает занимать место обоснования. В таком случае вопрос перестаёт быть проблемой стиля одного обвинительного заключения; он касается понимания доказывания, на котором строится уголовный процесс.
Толковать доказательства или заменять ими доказательство?
«Обычный ход жизни» — это выражение, к которому прибегают правоохранительные органы, прокуроры и судьи, обращаясь к общему жизненному опыту. При правильном использовании это законное средство рассуждения.
Приведём пример. Человек, пойманный камерой в три часа ночи выходящим со взломанной дверью магазина с денежным сейфом в руках, говорит: «Я нашёл сейф на земле и нёс его владельцу». Суд вправе сказать, что это объяснение не соответствует обычному ходу жизни. Потому что у него уже есть конкретные доказательства: взломанная дверь, запись с камеры, сейф в руках лица. Жизненный опыт используется при совместной оценке этих доказательств; и объяснение лица обсуждается в рамках всех обстоятельств дела.
Проблема начинается, когда этот порядок меняется на обратный. Доказательств, которые показали бы элементы преступления, нет, либо имеющихся доказательств недостаточно для установления этой связи. Пробел пытаются заполнить фразой «противоречит обычному ходу жизни». Выражение теперь используется не для толкования доказательств, а для замены отсутствующего доказательства.
Чтобы увидеть разницу, достаточно одного вопроса: какой факт несёт эту оценку?
По изображению человека, несущего сейф, можно сделать вывод. Но в деле, где нет изображения, свидетеля, содержания разговора или иной конкретной связи, показывающей ту же цель, недостающий факт нельзя создать фразой «нам кажется, что так логичнее».
Косвенное доказательство — тоже доказательство. Не любое преступление должно доказываться записью с камеры или признанием. Но то, как вывод из косвенного доказательства строится на этом доказательстве, должно быть объяснено. Рассуждение может установить связь между доказательствами; но оно не может заставить принять как состоявшееся событие, которое из доказательств не выводится, лишь на основе предположения.
Звонок записан; какой элемент преступления записан?
В примере с врачом смешиваются два разных утверждения: «С этими лицами был телефонный разговор» и «Эти разговоры велись с целью, связанной с организацией». Первое утверждение может быть подтверждено данными о связи. Для второго необходимы отдельная конкретная опора и поддающееся проверке обоснование.
«Позвонил» и «дал указание» — не одно и то же. «Поговорил» и «установил связь с организацией» — не одно и то же. «Знает» и «участвовал в преступлении» — не одно и то же. Определение «организационный», добавленное к записи HTS впоследствии, несёт вывод, которого нет в самом содержании записи. Обязанность объяснить основание этого вывода лежит на органе, использующем это определение.
Частоту связи, время, способ звонка, местонахождение сторон и другие доказательства, несомненно, можно оценивать. Но каждое из них должно быть соотнесено с поведением конкретного лица и вменяемым преступлением. Фраза «между ними есть связь» не отвечает на вопрос о том, что означает эта связь; напротив, это лишь начало вопроса, на который необходимо ответить.
В решении Пленума Конституционного суда (Anayasa Mahkemesi, AYM) по делу Мурата Албайрака совместно рассматривались технические анализы, сопоставления, иные сведения и возможности защиты по определённым звонкам с таксофонов. Суд не признал само по себе использование данных HTS в качестве единственного или решающего доказательства обвинительного приговора в том деле нарушением права на справедливое судебное разбирательство. Поэтому формулировать критику как «HTS никогда не может быть достаточным» неверно. Главный вопрос в том, что запись доказывает в конкретном деле и на каком основании сделан вывод. [2]
В примере с врачом тоже дело не в существовании записи. Дело в том, что от записи о связи можно перейти к членству в организации, не обсудив объяснение профессионального характера отношений.
Четырнадцать человек — в составе какого целого?
Выражение «общался с четырнадцатью людьми» само по себе может создать впечатление большого числа. Между тем значение этого числа зависит от того, в какой период времени и из какого общего числа лиц, с которыми поддерживалась связь, оно выбрано.
Эти люди звонили врачу или врач звонил им? Разговоры приходятся на один день или распределены на годы? Есть ли повторяющаяся схема? Есть ли объяснение, согласующееся с отношениями врача с пациентами? Показан ли весь исследованный период или лишь отрезок, выбранный для обвинения?
Говорить «большое число», не ответив на эти вопросы, — значит заявлять о величине, которая не сопоставлена. Когда из тысяч звонивших отбираются определённые лица и записываются рядом только их имена, целостная картина жизни человека теряется; остаётся отобранный образ.
Разумеется, малая доля в общем числе не делает любую связь автоматически невинной. Но и число без показанных доли, времени и контекста не может само по себе обвинять. Сначала убрать из дела обычный контекст, а затем объявить оставшееся необычным — это не здоровая оценка доказательств.
51 повтор — это не 51 доказательство
Повторение одного и того же убеждения не превращает это убеждение в доказательство. Как свидетель, 51 раз сказавший одно и то же, не становится 51 свидетелями, так и оценка, записанная 51 раз, не становится 51 доказательствами. С ростом числа повторов становится заметной не сила обвинительного заключения, а необъяснённая потребность в доказательствах.
Согласно статье 170/4 Уголовно-процессуального кодекса (Ceza Muhakemesi Kanunu, CMK) в обвинительном заключении события, составляющие вменяемое преступление, должны быть объяснены во взаимосвязи с имеющимися доказательствами. Следовательно, должно быть понятно, какое конкретное действие вменяется лицу, какое доказательство показывает это действие и как действие соотносится с обвинением. Выражение «противоречит обычному ходу жизни» ничего из этого не заменяет. Оно не является ни действием подсудимого, ни доказательством, ни, само по себе, элементом преступления. [3]
При дурном использовании этого оборота обычно выстраивается следующий круг:
Подсудимый, должно быть, совершил преступление, потому что его поведение необычно.
Его поведение необычно, потому что считается, что подсудимый совершил преступление.
Сначала формируется убеждение о виновности. Поведение подсудимого в соответствии с этим убеждением считается «из ряда вон выходящим». Его объяснение отвергается на том же основании. В итоге то, что объяснение отвергнуто, представляется как новый факт, подтверждающий обвинение. Рассуждение вращается вокруг самого себя.
Между тем повторение одного и того же допущения разными предложениями не создаёт независимых подтверждений. Если телефонную запись сначала называют «связью», потом «организационным контактом», затем «показателем принадлежности», то мы не получаем трёх отдельных доказательств. Одна и та же запись описана тремя разными определениями. Переименование факта названием преступления — это не доказательство того, что это преступление совершено.
Обвинительное заключение — не досье всей жизни человека
Вторая часть статьи 170/4 CMK, остающаяся чаще всего вне обсуждения, также важна. Закон гласит: в обвинительном заключении «не приводятся сведения, не имеющие отношения к событиям, составляющим вменяемое преступление, и к доказательствам преступления». Это положение было добавлено в статью в 2021 году Законом № 7331. [4]
Смысл этого регулирования не сводится лишь к подготовке краткого и упорядоченного текста. Оно также является границей против нагромождения всей общественной жизни человека, всех его знакомств и всех его предпочтений друг на друга, создающего впечатление виновности.
Последовательное перечисление школы, банка, друзей, посещённых собраний и телефонной книги человека не снимает необходимости объяснить связь этих сведений с вменяемым преступлением. Обвинительное заключение — это не текст «нам не нравится жизнь этого человека». Это процессуальный документ, в котором определённые действия, якобы образующие преступление, должны быть объяснены их доказательствами.
Сведения, связь которых с обвинением не показана, не просто загромождают текст. Они могут вызывать у читателя мысль «раз так много написано, значит, что-то есть». Между тем объём дела — не мера доказанности. Описание жизни человека на ста страницах не заменяет объяснения одного-единственного факта, показывающего элемент преступления.
Проверим обвинение с обратной стороны: что бы он ни сделал, это бы засчитали в его пользу?
Чтобы увидеть прочность логики обвинения, недостаточно смотреть лишь на её вывод. Нужно также спросить, при каких условиях она могла бы от этого вывода отказаться.
Нижеследующее — не доводы, взятые из конкретного дела, а контрпримеры, проверяющие критикуемый способ мышления:
- Если, ответив на звонок, он «установил связь», а не ответив — «скрыл связь», то какое поведение будет оценено в его пользу?
- Если при частых разговорах говорится «отношения интенсивны», при редких — «осторожен», а при отсутствии разговоров — «общался по другому каналу», то какое утверждение может проверить телефонная информация?
- Если при подробном объяснении говорится «подготовил защиту», а при молчании — «не может объяснить», то как будет осуществляться право на защиту?
- Если при воспоминании о старом разговоре говорится «выучил наизусть», а при забывании — «уклончиво отвечает», то есть ли в этой системе место честному ответу?
Эти вопросы не утверждают, что каждое противоположное поведение при любых условиях имеет одинаковую ценность. Одно и то же действие при разных доказательствах и разных условиях может иметь разное значение. Проблема в том, что значение меняется не в зависимости от доказательства, а в зависимости от заранее выбранного вывода о виновности.
Если любая возможность подтверждает виновность, то обвинение не проверяется, а охраняется.
Предоставление врачом своего телефона пациентам может быть и явным показателем профессиональной доступности. Принятие этого же обстоятельства за скрытую связь с организацией без исследования данного объяснения — не выбор между фактами; это значит видеть лишь ту часть фактов, которая подходит обвинению.
«Защита, направленная на избежание ответственности»: а на что тогда должна была быть направлена защита?
Наряду с оборотом «противоречит обычному ходу жизни» следует иметь в виду ещё одно выражение: «защита подсудимого направлена на то, чтобы уйти от ответственности…»
Желание лица, утверждающего, что оно не совершало преступления, не быть осуждённым — естественное следствие права на защиту. Цель человека, заявляющего, что его обвинили несправедливо, именно такова. Эта цель не показывает, что его защита ложна. Как просьба стороны обвинения о вынесении обвинительного приговора сама по себе не делает её утверждение верным, так и просьба подсудимого об оправдании не делает его объяснение неверным.
С каким подтверждённым фактом защита вступает в противоречие? В какой её части показано несоответствие действительности? Какое исследование проведено? Выражение «направлена на избежание ответственности», используемое без объяснения этого, вместо обсуждения содержания защиты начинает выставлять подозрительным сам факт того, что защита была осуществлена.
В деле Эшрефа Бингёля Конституционного суда заявитель утверждал, что передал поступившие на его счёт деньги знакомому, и представил сведения, которые могли помочь найти этого человека. Местный суд оценил защиту как противоречащую обычному ходу вещей и направленную на избежание ответственности, одновременно отклонив соответствующие ходатайства о проведении исследования без достаточного конкретного обоснования. Конституционный суд в этих условиях постановил, что в связи с постановкой защиты в невыгодное положение нарушены принципы равенства сторон (silahların eşitliği) и состязательности. Суд также прямо указал, что решение о нарушении не означает оправдания. [5]
Вывод из решения для данной статьи ясен: не исследовать объяснение в пользу подсудимого — значит не опровергнуть это объяснение. Отклонить защиту — не значит доказать обвинение.
Объяснение подсудимого может быть признано непоследовательным; эти противоречия могут оцениваться вместе с другими доказательствами. Но в пробел, оставленный отклонённым объяснением, нельзя вписать, что преступление доказано.
Нельзя создавать обязанность доказывать свою невиновность
Самое тяжёлое последствие этого оборота — перемещение бремени доказывания. Прокуратура должна показать, какое конкретное действие совершило лицо и на каких доказательствах это основано. Когда оборот вступает в действие, логика превращается в следующую: «Это поведение кажется нам необычным; следовательно, пусть подсудимый докажет, что у его поведения была невинная причина».
Так принцип «каждый невиновен, пока не доказана его вина» тихо превращается в понимание, что «каждый виновен, пока не докажет свою невиновность».
Правило, принадлежащее римскому юристу Павлу и содержащееся в Дигестах, в русском переводе звучит так:
«Бремя доказывания лежит на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает.» [6]
Мы не можем считать это историческое правило тождественным современному уголовному процессу во всех деталях. Но указываемое им направление ясно: выдвижения утверждения самого по себе недостаточно, чтобы возложить на другую сторону обязанность доказывать обратное.
Лорд Сэнки в решении 1935 года по делу Вулмингтона также назвал возложение обязанности доказывать виновность на сторону обвинения «золотой нитью», проходящей через английское уголовное право. Основная формулировка из решения в русском переводе звучит так:
«Доказать виновность подсудимого — задача стороны обвинения.» [7]
Ожидание от врача, что он вспомнит каждый звонок за годы, вновь найдёт каждого пациента и докажет невинное содержание каждого разговора, может означать перенос на подсудимого бремени доказывания того, что связь образует преступление. Неспособность лица сегодня объяснить разговор не объясняет, что в этом разговоре оно совершило преступление.
В турецком уголовном процессе суд обладает полномочием выяснять обстоятельства. Защита также может представлять доказательства и ходатайствовать об исследовании в свою пользу. Ничто из этого не означает возложения на подсудимого обязанности доказывать свою невиновность. Реализация права хранить молчание также не может быть поставлена на место недостающего доказательства преступления. [3]
Пробел в объяснении подсудимого не может быть доказательством обвинения
Решение Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) по делу Тельфнер против Австрии конкретизирует эту проблему. В дорожно-транспортном происшествии не удалось установить, кто управлял автомобилем. Национальные суды исходили из допущений, что основным пользователем автомобиля был заявитель и что в ту ночь он не вернулся домой. ЕСПЧ оценил ожидание объяснений от заявителя без представления ситуации, в достаточной мере подкрепляющей обвинение, как перенос бремени доказывания на защиту и постановил, что презумпция невиновности нарушена. [8]
Это решение не означает, что любой косвенный вывод запрещён. Указываемая им граница такова: сначала должны быть представлены доказательства, подкрепляющие обвинение; то, что подсудимый не дал объяснений, не может само по себе дополнить обвинение, которое не построено.
В примере с врачом нужно задать тот же вопрос: есть ли доказательство, показывающее организационное содержание разговора, или лишь мысль о том, что врач недостаточно объяснил обратное? Смешение этих двух ситуаций молча оставляет ответственность за доказывание на подсудимом.
Связь, которую не построила сторона обвинения, не может быть построена пробелом в объяснении подсудимого.
Для обвинительного заключения — достаточные подозрения; для обвинительного приговора — доказанность преступления
Чтобы критика была направлена по адресу, необходимо сохранить и важное различие. Составление обвинительного заключения и вынесение обвинительного приговора — не одна и та же стадия. Статья 170/2 CMK требует, чтобы собранные доказательства образовывали достаточные подозрения в совершении преступления. На стадии обвинительного заключения уровень доказанности, необходимый для обвинительного приговора, ещё не требуется. [3]
Однако достаточные подозрения — не подозрения без обоснования. Обвинение должно опираться на проверяемые факты, быть соотнесено с действием лица и объяснено результатами расследования. Пороги различны; обязанность опираться на доказательства общая.
Если по итогам разбирательства не доказано, что вменяемое преступление совершено подсудимым, то согласно статье 223/2-e CMK выносится оправдательный приговор. Закон в этом случае не требует, чтобы подсудимый дополнительно доказывал свою невиновность. [9]
Известная формулировка английского юриста Уильяма Блэкстона передаёт мысль, стоящую за этим выбором:
«Лучше, чтобы десять виновных остались безнаказанными, чем один невиновный был наказан.» [10]
Эти слова не означают, что преступление маловажно. Они показывают, что уголовное правосудие не может считать опасность осуждения невиновного обычной погрешностью. Расстояние между «возможно, он виновен» и «установлено, что он совершил преступление» так же важно, как свобода человека.
Задача прокурора — не только копить версии против обвиняемого
Серьёзность расследования нельзя измерять лишь тем, сколько обвинительных версий оно выстроило. Не менее важно, насколько добросовестно оно исследовало факты, ослабляющие или устраняющие эти версии.
Статья 160/2 CMK возлагает на прокурора Республики обязанность собирать и сохранять доказательства как в пользу подозреваемого, так и против него. Статья 170/5 CMK предусматривает, что в заключительной части обвинительного заключения должны указываться обстоятельства, свидетельствующие в пользу лица. Доказательство в пользу подозреваемого — это не излишек, который защита попытается позднее добавить в дело; это собственная ответственность расследования. [3], [11]
Судья Верховного суда США Джордж Сазерленд в решении Бергер против Соединённых Штатов описывает отношение прокуратуры к правосудию следующим выражением:
«Не выиграть дело, а чтобы свершилось правосудие.» [12]
Это не слова, которые следует представлять как обязательное для Турции иностранное решение. Но они убедительно объясняют природу публичной обязанности прокурора; и призывают мыслить в том же направлении, что и предусмотренная нашим законом обязанность собирать доказательства в пользу подозреваемого.
Довод врача о том, что ему звонили пациенты, — не предложение, которое можно записать на полях дела и пройти мимо. Можно исследовать, давал ли он пациентам свой телефон, соответствуют ли время и интенсивность разговоров его профессиональной жизни, есть ли известные отношения «врач — пациент» со звонившими. Объём исследования также должен определяться в пределах, соответствующих конкретному утверждению, необходимых и учитывающих неприкосновенность частной жизни лиц.
Если при неисследовании этих возможностей говорится «его защите не поверили», то неисследование обращается против защиты. Неопределённость объяснения, которое государство не исследовало, нельзя записывать как виновность подсудимого.
Два с половиной века назад
В развитии современного уголовного процесса важное место занимает критика произвола инквизиционного порядка и методов, изначально предполагающих виновность человека. Размежевание с подходом, при котором слава, окружение и подозрение ставятся выше доказательства, не был завершён за один день.
Итальянский юрист Чезаре Беккариа в работе «О преступлениях и наказаниях», опубликованной в 1764 году, в разделе, где обсуждаются пытки, пишет:
«Человека нельзя считать виновным до приговора судьи.» [13]
Это предложение — одно из самых известных исторических выражений принципа, который мы сегодня знаем как презумпцию невиновности. Решающий момент в словах Беккариа — разграничение существования обвинения и установленности виновности.
Посмотрим на пример с врачом через этот принцип и правило Павла о бремени доказывания. В изложенном примере виновность лиц, в отношении которых ещё нет обвинительного приговора, выводится из обсуждения; затем это допущение используется против врача. От врача же ожидают доказательств невинности разговоров. Так стираются и разница между обвинением и приговором, и разделение ответственности между утверждением и доказыванием.
Поэтому такое использование оборота «противоречит обычному ходу жизни» — не просто плохая юридическая техника. Оно приближает уголовный процесс к пониманию, при котором людей оценивают не по их конкретным действиям, а прежде всего по их окружению и тому, с кем они разговаривают.
То, что прошло более двух с половиной веков, не показывает, что такое мышление исчезает само собой. Прогресс права измеряется не возрастом принципов, а тем, насколько им следуют в конкретном деле.
Не у каждого жизнь одинаково обычна
Является ли поведение «обычным», зависит от того, на кого и при каких условиях вы смотрите. Экономическое положение, семейные отношения, профессия, окружение, убеждения, страх, неосведомлённость или просто личный выбор могут объяснить множество поведений, на первый взгляд кажущихся странными.
Отношения врача с пациентами, адвоката с доверителями, журналиста с источниками новостей, торговца с покупателями нельзя оценивать одной меркой. Частое общение адвоката с лицами, обвиняемыми в преступлениях, — следствие его профессии. Вопросы журналиста людям, на которых общественность смотрит с подозрением, могут быть частью журналистского расследования. Профессия не даёт лицу неприкосновенности; но чтобы считать контакты, порождаемые профессией, признаком преступления, нужно нечто большее, чем сам контакт.
Ещё более показательно, что одно и то же поведение называют по-разному в зависимости от лица. В критикуемом способе оценки обычное повседневное поведение переопределяется и представляется с обвинительными значениями:
- Отправка денег другу: «организационная солидарность».
- Участие в собрании: «организационная деятельность».
- Открытие счёта в банке: «выполнение указания».
- Телефонный разговор с человеком: «связь».
- Посредничество в деле: «организационная принадлежность».
Эти же действия для других людей могут быть естественной частью обычного хода жизни. Здесь следует исследовать конкретное основание определения, добавляемого к поведению. Что отличает денежный перевод от погашения долга? Что показывает связь собрания с преступлением? Что обнаруживает, что счёт открыт не по личному выбору, а по указанию? Как пришли к выводу, что разговор был не профессиональным, а организационным?
Когда на эти вопросы нет ответа, движение идёт не от поведения к лицу, а от лица к поведению. Сначала лицо помещается в категорию, затем обычные отношения в его жизни переименовываются в доказательство этой категории. Так «обычный ход жизни» перестаёт быть объективным правилом опыта и превращается в критерий обвинения, меняющийся от лица к лицу.
Даже если признать, что поведение действительно необычно, вывод не меняется. Необычность сама по себе преступления не образует. Странное поведение может порождать подозрение, которое нужно исследовать. Прокуратура может исследовать это подозрение и собирать новые доказательства. Но подозрение, которое необходимо исследовать, она не может и не должна представлять как доказательство, найденное по итогам исследования.
Верно и обратное: то, что поведение часто встречается в повседневной жизни, не показывает, что оно ни при каких условиях не может быть связано с преступлением. Один и тот же денежный перевод в одном деле может быть погашением долга, а в другом — финансированием преступления. Различие проводит не внешний вид поведения, а его конкретный контекст, цель и доказательства.
Общее повествование об организации не заменяет конкретного доказывания в отношении лица
Длинные пояснения о структуре, целях и истории организации сами по себе не показывают, что конкретное лицо знало эти цели и разделяло их. Между общим повествованием и индивидуальной ответственностью должна быть установлена отдельная связь.
Решение Большой палаты ЕСПЧ от 5 мая 2026 года по делу Ясак против Турции важно для этого различия. Суд потребовал, чтобы при переходе от деятельности заявителя в сфере образования к умыслу как элементу преступления членства в организации давалась оценка, присущая конкретному лицу и соответствующему периоду. В этом деле, где деятельность, вменяемая заявителю, могла завершиться в 2014 году, особое значение имела оценка умысла в условиях соответствующего периода. Суд установил, что общих пояснений о развитии организации недостаточно, чтобы показать, что заявитель знал и с какой целью действовал. Из-за отсутствия индивидуализированной оценки он постановил, что статья 7 Конвенции нарушена. [14]
Решение не запрещает выводить умысел из косвенных доказательств. Оно требует, чтобы вывод строился на действиях лица, его осведомлённости и времени совершения действий. Нельзя предполагать, что цели структуры, раскрывшиеся впоследствии, были известны лицу и в прошлом, не построив обоснования, присущего лицу и периоду.
Вернёмся к примеру с врачом: где конкретная связь между личностью звонившего и умыслом врача? Какая часть общего повествования об организации показывает, что врач делал в каком разговоре? С каким его личным действием соединяются действия других?
Сто страниц об организации не заменяют обоснования, показывающего, что этот человек сознательно и по своей воле вступил в организацию.
«При совокупной оценке материалов дела»: а как оценили?
«Противоречит обычному ходу жизни», «защита, направленная на избежание ответственности», «при совокупной оценке материалов дела», «неискренние объяснения»… Ни одно из этих выражений само по себе не является запрещённым словом. Проблема в том, что они превращаются в завершающие фразы, создающие видимость конкретной оценки.
Доказательства, разумеется, оцениваются в совокупности. Факты, по отдельности имеющие ограниченное значение, могут подкреплять друг друга, если объяснена связь между ними. Но это должно быть показано. Какое доказательство устраняет какой пробел? Как разрешается какое противоречие? Действительно ли записи, о которых говорится, что они подтверждают друг друга, опираются на отдельные источники, или они повторяют одно и то же первоначальное допущение?
Статья 217 CMK требует, чтобы судья основывал решение на доказательствах, представленных в заседание и обсуждённых в его присутствии, а статья 230 — чтобы в обосновании обвинительного приговора доказательства обсуждались и оценивались. Внутреннее убеждение (vicdani kanaat) — не область личной интуиции, освобождающая от обязанности мотивировать. [3], [15]
«Не поверил» указывает на вывод. Обоснование показывает, почему не поверили. «Счёл необычным» — это оценка. Обоснование показывает, какой конкретный факт и почему исключает какое объяснение.
Обоснование — это не место, где орган провозглашает своё убеждение; это место, где он открывает для проверки то, как это убеждение сложилось.
Вопросы, которые следует задавать к каждой фразе об «обычном ходе»
Чтобы критика не оставалась лишь чувством возражения, везде, где встречается этот оборот, нужно задавать конкретные вопросы:
- Что именно представляет собой поведение, названное необычным? Показывается действие лица или лишь рассказывается о его окружении?
- Каким доказательством установлено это поведение? Различены ли факт, который показывает доказательство, и вывод, сделанный из него?
- Соответствует ли применённый жизненный опыт профессии, условиям этого лица и времени события?
- Почему исключены профессиональные, семейные или иные разумные объяснения? Были ли эти объяснения действительно исследованы?
- Какой элемент преступления устанавливается этим фактом? Как от связи переходят к выводу об умысле или членстве?
- Объяснено ли, почему защита не принята, или отклонение объяснения используется как доказательство преступления?
- Ожидается ли, что обвинение будет объяснено стороной обвинения, или от подсудимого ожидают доказательства его невиновности?
- Будет ли то же обоснование применено и в отношении другого лица, совершающего то же поведение?
- Если мысленно убрать из текста фразу «противоречит обычному ходу жизни», какие конкретные факты остаются, несущие достаточные подозрения или обвинительный приговор?
Последний вопрос особенно важен. Если после исключения фразы пропадает и опора обвинения, то эта фраза не объясняет доказательства; она, возможно, стоит там, где должно находиться доказательство.
Вывод
Цель уголовного процесса — не проверять, кажется ли жизнь людей обычной прокурору или судье. Его цель — определить, доказано ли вменяемое преступление конкретными, законными и поддающимися проверке доказательствами.
Жизнь человека может быть непривычной. Его решения могут казаться другим странными. Его друзья могут быть не любимы. Его телефонная книга может быть обширной, его объяснения — рассеянными, а память — слабой. Ничто из этого не снимает обязанности доказать законные элементы преступления.
Фраза «противоречит обычному ходу жизни» может найти своё место как оценка, объясняющая конкретные доказательства. Но она не может создать отсутствующее доказательство. Не может перенести преступление другого на подсудимого. Не может превратить право на защиту в признак виновности. Не может обратить вспять бремя доказывания.
Поэтому везде, где написано «противоречит обычному ходу жизни», следует задавать такой вопрос:
Не по какому представлению о жизни, а по какому конкретному доказательству?
Если на этот вопрос ответить нельзя, то необычным является не поведение подсудимого, а то, что в описанном примере 51-кратное повторение одной и той же фразы ставится на место доказательства и доказывания.
Потому что 51 повтор — это не 51 доказательство. Одну и ту же фразу можно написать 51 раз; но вопрос о доказывании, оставшийся без ответа, повтором не получает ответа.
Часто задаваемые вопросы
Является ли выражение «противоречит обычному ходу жизни» само по себе доказательством?
Нет. Это оценка, которую можно использовать при толковании имеющихся доказательств. Её юридическая ценность зависит от того, показано ли, на каких конкретных фактах она основана и какова её связь с выводом. Она сама по себе не восполняет неполное доказывание элементов преступления.
Можно ли использовать запись HTS для доказывания членства в организации?
Данные HTS, полученные законным путём, могут оцениваться как доказательство. Однако наличие записи — не то же самое, что содержание и цель разговора. Способ звонка, время, лица, технический анализ и иные факты должны обсуждаться в рамках конкретного дела. Категорические утверждения вроде «HTS всегда достаточно» и «HTS никогда не может быть достаточно» неверны. [2]
Обязан ли подсудимый доказывать невинность каждого своего разговора?
Нет. Защита может представлять доказательства и ходатайствовать об исследовании; но на неё не возложена обязанность доказывать невиновность. Основание обвинения нельзя сводить к тому, что лицо не может объяснить каждое своё поведение в прошлом. [1], [3]
Обязательно ли использование этого выражения влечёт возвращение обвинительного заключения или оправдание?
Нет. Результат зависит от содержания дела и стадии разбирательства. До принятия обвинительного заключения оцениваются условия статей 170 и 174 CMK. По итогам же разбирательства, если не доказано совершение преступления, применяется статья 223/2-e CMK. Наличие одного оборота автоматического результата не создаёт. [3], [9]
Как конкретно возражать против такого обоснования в обвинительном заключении?
Возражение должно показывать не сам оборот, а пробел, который он закрывает: какое действие не связано с каким доказательством? Какое объяснение в пользу лица не исследовано? Почему вывод, сделанный из записи, выходит за рамки того, что показывает запись? Какой элемент преступления дополняется предположением? Так критика превращается в поддающуюся проверке правовую дискуссию.
Источники
Краткие цитаты юристов на иностранных языках переведены для этого текста на турецкий язык. Слова в кавычках и оценки, которые автор из них выводит, разграничены. Решения по делам Вулмингтона и Бергера не использовались с утверждением, что они являются непосредственно обязательным прецедентом в турецком праве.
1 — Конституция Турецкой Республики, ст. 38; Уголовный кодекс Турции (Türk Ceza Kanunu), ст. 20. Конституция — ВНСТ; TCK — Министерство юстиции.
2 — Пленум Конституционного суда, Мурат Албайрак (Murat Albayrak), жалоба № 2020/16168, 8.3.2023, в частности §§ 121–147. Решение.
3 — Уголовно-процессуальный кодекс (Ceza Muhakemesi Kanunu), в частности ст. 147/1-e, 160/2, 170/2, 170/4–5, 174, 217 и 230. Закон — Министерство юстиции.
4 — Закон № 7331, ст. 19; дата принятия 8.7.2021. Положение, добавленное в CMK ст. 170/4. Текст закона — ВНСТ.
5 — Конституционный суд, Эшреф Бингёль (Eşref Bingöl), жалоба № 2021/10332, 18.7.2024, §§ 19–24. Решение.
6 — Павел, Дигесты 22.3.2, Ad Edictum, книга LXIX: «Ei incumbit probatio qui dicit, non qui negat.» Исходный текст — Trans-Lex.
7 — Woolmington v Director of Public Prosecutions, [1935] UKHL 1, [1935] AC 462, 23.5.1935, лорд Сэнки, с. 481–482. Обзор решения; для цитаты также лорд Нойбергер, 6.10.2015, §§ 44–45 — Верховный суд Великобритании.
8 — ЕСПЧ, Тельфнер против Австрии (Telfner v. Austria), жалоба № 33501/96, 20.3.2001, §§ 15–20. Официальный PDF решения — HUDOC.
9 — CMK ст. 223, в частности ч. 2/e. Соответствующие положения — Министерство семьи и социальных услуг.
10 — Уильям Блэкстон, Commentaries on the Laws of England, книга IV, глава XXVII, с. 352 в просмотренном онлайн-тексте. Исходный текст — Yale Avalon Project.
11 — Официальная запись судебной практики, в которой приведены CMK ст. 160/2 и 170/2. Банк судебной практики Министерства юстиции.
12 — Berger v United States, 295 U.S. 78 (1935), 15.4.1935, судья Джордж Сазерленд, с. 88. Официальное решение — Библиотека Конгресса.
13 — Чезаре Беккариа, Dei delitti e delle pene, 1764, глава XVI, Della tortura. Исходный текст на итальянском.
14 — Большая палата ЕСПЧ, Ясак против Турции (Yasak v. Türkiye), жалоба № 17389/20, 5.5.2026, в частности §§ 200–213. Оригинальное решение на английском — HUDOC. Использовано решение Большой палаты 2026 года, а не решение Палаты от 27.8.2024.
15 — Официальная запись судебной практики, излагающая предусмотренные CMK ст. 230 обоснование и оценку доказательств. Банк судебной практики Министерства юстиции.